Ты выходишь из вагона, делаешь первый вдох, и Она входит в тебя, вползает змеёй чешуйчатой и многоцветной, вливается радужными переливами, как бензин в лужу, впечатывается формой в медовый пряник, растекается масляным блином на сковороде, заполняет твои бронхи и альвеолы и остаётся там, словно смола в лёгких курильщика, - Она входит материальным, осязаемым воздухом, и тогда застывшие в глубине образы, раскалывая плёнку, словно скорлупу яйца, проникают в сознание – и сразу кишащий вихрь из поздравительных открыток, красных звёзд, зелёных башен, рязановских фильмов, крестящейся Цветаевой, смуглого поэта, замерзающей наполеоновской армии, Ростовых, брусничной настойки, купеческих домов, гостиных рядов, бредущего Окуджавы, летней олимпиады, умирающего поэта, вездесущих чекистов, катящихся танков, временных летописей, татаро-монгольского ига, щедрого Калиты, Долгорукого, кровавых убийств, лобного места, уставших стрельцов, объявленной опричнины, чёрных воронков, несущейся брички, одноглазого Кутузова, Крылатского, колокольного звона, тёплых кренделей и ватрушек кружится во втором круге головы, и по мере того, как ты входишь внутрь Её волнующегося, живого тела, точно в тесто для блинов, Она всё больше поглощает твоё собственное, и всё больше проникает внутрь, постепенно заполняя все органы, выемки и трещинки, Она охватывает кружащейся Масленицей, наполненной духом святого праздника и смертельной усталостью, большими надеждами на будущее и громкого плача детей, пьяными драками и весёлым флиртом, нарядными зазывалами и прожженными мошенниками, молящимися праведниками и неисправимыми убийцами, недовольными и возбуждёнными, гневливыми и просящими милостыню, Она уносит вертящимся колесом, полосатой юлой, яркой вертушкой, расходящейся от центра к периферии и заворачивающейся обратно, Она навязывает радиальный и кольцевой способ существования, расцвеченный в яркие краски: красную, зелёную, синюю, голубую, коричневую, оранжевую, фиолетовую, жёлтую, серую, салатную, - Она вмещает как солнце, как круглое блюдо, наполненное всем миром, где каждая входная дверь отмечена жёлтым кругом.
Но дело не в том, что ты становишься частью этого жирного блинного праздника, а в том, что встречаешь на этом торжище всё, что угодно, всё, что сотворено во Вселенной: всех людей, все города, все воспоминания и даже свои собственные сны: и так, идя по Сретенке, ты вдруг ловишь себя на мысли, что ещё несколько шагов – и выйдешь на Сенную, и тут же стройность проспектов грезится сквозь извилистые волнистые ленты улиц, выдуманный город вырастает в твоём воображении, вечно пребывающий в царстве грёз, придвинутый к краю моря, перетекающему в небо, в котором облака поправляют свои складки и, отражаясь в стекле каналов, растягиваются на нотном стане проводов, потому как птицы уступают место и стремятся примкнуть к лепнине зданий, отражающихся в глади рек за кружевами из чугуна, будто за пеленой опьянения, и вдруг резко режут капли снега в черноте и мареве между плачущими желтками фонарей и окон, в то время как в рукаве Мойки вертятся нечистоты и на Чёрной речке деревья пытаются укрыться ветками точно руками, а слёзы фар уподобляются растопленному свинцу, потому что и гранит плавится и сыплется, и так же с куполов Смольного, хотя они и слеплены рукой кондитера, тоже сыпется пыль как пудра и обсыпает платья невест – воистину грёзу из грёз под облаком вуали, расплывающуюся как запах белых роз среди безлюдья набережной Робеспьера, но Он – лишь сон, Он покидает материальность улиц и тротуаров, и вот опять кружащаяся Масленица растворяет тебя в своей безудержной пляске, наполненной, как и все человеческие праздники, затаённой тоской.
Вся твоя жизнь состоит из вязкого незамечаемого забытья и коротких вспышек осознания собственного существования в окружающем пространстве, в течение которых мир кажется ещё бессмысленней, чем пишут в книгах, и ты понимаешь, что мир снаружи и мир внутри есть хаотичное нагромождение образов и слов.
Комментариев нет:
Отправить комментарий